9 сентября традиционным уже концертом «Первый день осени» своё 20-летие отметит группа «Смысловые галлюцинации».

Юбилей российской рок-группы – событие не такое уж и редкое. 40 лет «Машины времени», четверть века «Алисе», 20-летие «Агаты Кристи»… Этих ребят вроде бы статус обязывает быть переменчивыми и непредсказуемыми – не зря же про них в песне горделиво поется: «Это чем-то похоже на караван-сарай, чем-то – на отряды Махно». Но Куда ж национальные традиции денешь: они всю жизнь работают одним коллективом, как их деды, должно быть, вспахивали одно поле, а отцы – из года в год каждое утро шли в одну и ту же проходную.

Каждый такой юбилей – повод не для пьянки, а для грусти. Разговор о вкладе «Машины времени» или «Агаты Кристи» в российскую или мировую культуру мало кому интересен, мы воспринимаем всех их в личном, интимном даже измерении. Поскольку они пишут и играют саундтрек нашей жизни. Слышишь из динамика нечто и понимаешь – во, это ж про меня. Бывает и обратное движение: предложенное музыкой настроение становится твоим. Иногда на многие годы и десятилетия наперед – думается, многие странности поколения нынешних сорокалетних можно легко понять, если денек-другой без перерыва послушать «Утром бледным белые волки…» и «Я выхожу под поток атмосферных осадков…» Музыка отражает нас или мы отражаем музыку – не понять, мы переплелись. И ничего странного, что юбилей любимой группы ранит так же больно, как собственный юбилей.

*   *   *

«Глюки»-то, правда, сильно постарались, чтобы «натянуть» на 20-летие. «Агатушка» создалась всего полутора годами раньше, но сразу отправилась покорять тысячные залы и стадионы. А ребята из «СГ» элементарно припоздали родиться: «отцу-основателю» в день первого концерта не было и 16 лет, кто ж таких примет всерьез… А когда подошло совершеннолетие, великая рок-волна конца 80-х уже безнадежно шла на спад.  

Если честно, упрямо продолжавшая играть «СГ» первого своего десятилетия – зрелище жутковатое, сильно на любителя. Хотя внимательное ухо и могло в потоке стандартных тем и образов подросткового позерства («рваные кеды, рваные вены») выхватить элегантную метафору с местным колоритом: «Восемь километров по дороге в Сибирь». Или насладиться шипяще-жужжащими: «Мы будем жжжиить с тобою в высохшшшшей скважжжжине, когда нас с тобой из хижжжжины выгонят…Так и умрём мы в этой чччччёртовой скважжжжжине, Обижжжженны нью-йорками, забыты парижжжжами».

Но, как известно, трамвай часто приходит именно тогда, когда поворачиваешься и уже собираешься уйти пешком. Нечто похожжжее (вот ведь привязалось-то, а) случилось и с «СГ». «Выстрелила» песня, в которой они прощались с молодостью – а в роке прощание с молодостью есть прощание с жизнью и уж точно с надеждами на успех. Кризис среднего возраста – это всегда гибрид прошедшего времени с сослагательным наклонением: все возможности остаются в прошлом. «Я мог бы выпить море…Но уже другой… хочет стать рекой, быть темною водой…»

Но кто бы вслушивался в текст – миллионы запали на интонацию, на взвывание саксофона. А может, и вслушались, и пришлось очень кстати – после дефолта, прервавшего веселую суету 90-х, очень многие поняли: молодость-то кончилась.

*   *   *

Но всё как раз только начиналось. Казалось бы, после кризиса культурная жизнь должна была замереть, но всё получилось наоборот. В 1999 появлялись вещи, которые в додефолтные времена вообразить было невозможно, появлялись буквально в течение нескольких месяцев: журнал «Афиша» с элегантными текстами, делавшими изысканные культурные запросы стандартном образованного среднего класса, «Наше радио» с полузабытыми и, как выяснилось, неувядающими кумирами 80-х, фильм «Брат».

Именно с его звуковой дорожки и шагнула в широкую аудиторию эта новая музыка странных, тонких настроений и непонятных слов. Это вам не 90-е, не «Дым сигарет с ментолом», не «Ах, какая женщина» и не «Я верну тебе всё, что ты подарил». Это какой-то птичий язык: «Большие города, Пустые поезда, Ни берега, ни дна Всё начинать сначала. Холодная война И время, как вода, Он не сошёл с ума, Ты ничего не знала...» Бред ведь, если разобраться. Но почему-то именно это напеваешь в это время, в этом месте своей жизни.

Мой же роман с «Глюками» начался жарким летом двухтысячного, когда старая моя жизнь закончилась, а новая и не думала начинаться, вещи и люди в ней повисли в странном беспорядке. Впервые в жизни меня никто нигде не ждал, я мог в любой момент встать и стоять, сколько угодно, что и делал с наслаждением. Сидя в «Золотом петушке» на углу 8 Марта – Радищева и поглощая пельмени во фритюре, я и услышал под любимый с детства проигрыш из «Международной панорамы»: «Мне не нравится лето, солнце белого цвета, все вопросы без ответа… Унеси меня ветер На чужую планету Только не на эту Где я все потерял».

Розовые очки.

Моя ракета, где ты…

Меня охватила оторопь – кто-то написал песню про меня.

*   *   *

Так и пошло с тех пор. Я не знаю, как объяснить, что такое были 2000-е, тому, кто в них не жил. Я буду долго что-то плести про маленькие победы и большие разочарования. Нет, лучше я вместо тысячи слов включу «Глюков» - музыка, которую можно подкладывать под любое видео тех лет. Если мне вздумается писать мемуары, лучшего названия, чем «Моё кривое счастье», не сыскать. Я понимаю, что у многих так, но, если что, я первый сейчас застолбил.

Наверное, секрет успеха Бобунца в том, что он ушел от привычного разделения - «песни для бедных» и «песни для богатых». У первых – вот те самые «рваные кеды» и «на двоих один свитер», но богатая духовная жизнь; у других ботинки хороши, а свитеров полный шкаф, но полное пустоголовье. Бобунец же говорит за человека, который вырос, материально преуспел, но чувствует всё равно тонко, и ему чем дальше, тем грустнее жить. Он не скучает – он умирает от скуки.

Ну, и плюс к этому, конечно, Сергей – поэт невероятный, вровень с Кормильцевым и Цоем. У всех у них не слова на музыку, а литые точнейшие фразы: «Я целую небо, а оно льет воду», «Жду удачу, считаю сдачу». И не сыскать в обильном потоке мужской лирики с бесконечными «Я помню чудное мгновенье», «Я тебя люблю, я за тебя умру» другого настолько правдивого и точного, то есть горького «Зачем топтать мою любовь, её и так почти не стало» или «Знаешь, когда ты сходишь с ума, я ощущаю что-то типа вины»

Ну, и, конечно, коронное - «Разум когда-нибудь победит». Экая точность – «когда-нибудь». И скептичный реализм причины этой победы умиляет: «что-то заставит взять себя в руки…». Умирающая надежда 2000-х, когда нам стало ясно, что меняется всё, кроме главного.

*   *   *

И всё равно мой собеседник ничего не поймет про эти годы, про которые уже спустя несколько лет путаешься в воспоминаниях – это в 2002-м было? Или в 2001-м? Да и кому, тогда не жившему, что-то интересно про эти годы? Алый «Пежо» на тагильской дороге, забитый остатками белого вина; странная осенняя жара, сводящая с ума; друг, чуть не убившийся на родине Салавата Юлаева; 46 бигбордов, заарендованные за сутки; победа, вырванная в последний момент. Сладость которой сразу непонятна никому, кроме тебя, а спустя месяц люди и вовсе не понимают, о чем речь. Опять это ощущение, что он обращается персонально ко мне: «Все прошло, и никто не заметил,  никто не вспомнил две тысячи третий. Где были мы, и кто был с нами Какие девушки, с какими волосами…»

Вспоминай не вспоминай, замечай не замечай, а те годы уходят от меня, как кровь из вен. Первый концерт из серии «Первый день осени» - хрустально-ясный вечер, наполненный запахом торфяного дыма, хрустально-ясный, «с иголочки» реконструированный «Космос». Потом скажут, что идея Бобунца играть с симфоническим квартетом была лажовой. Мне плевать, я и музыки-то почти не слышал. Я был счастлив. Я тогда придумал себе вещь, за которую стоило бороться, и вечером 1 сентября 2004 года явились первые сигналы, что надежды мои на победу небеспочвенны.

Холодный запах торфа так и останется для меня ароматом счастья, поскольку в который раз подтвердилось, что процесс всяко лучше результата. Победы проясняют бессмысленность борьбы, оказываясь всего лишь победами в тендере – нельзя добиться того, что дается только даром. Получилось, что я жил, пока стремился к победе. Как мне больше не жить уже никогда – поскольку мне уже никогда не заставить себя поверить, будто есть ради чего жить. Сегодня меня охватывает суеверный ужас: мне кажется, если я покину комнату, из которой пять лет назад поздними вечерами смотрел, глотая слезы, на полет снега над Исетью – меня не станет вообще.

Вообще, вот живешь-живешь, а потом понимаешь, что лучше когдатошних концертов у тебя и не было ничего в жизни. «Таблетка правды сладкая на вкус Имеет свойство медленного яда И даже если правды мне не надо Обманутым остаться я боюсь» Но это уже другое, это не жизнь, а осмысление жизни. Музыка больше не звучит в моей душе, саундтрек кончился, и не видно, откуда бы взяться продолжению. Двухтысячные кончаются, и будущее, как никогда, под вопросом – одно желание не проснуться завтра.

*   *   *

Всё нормально, короче. «Просто скучают сердца и моторы».